Странности деньрожденного дня (и даже ночи) компенсировало чудо. Вишневый сад зимой.«Чеховъ. Вишневый садъ. Нет слов!» - это тишина, превращенная Сергеем Женовачом в управляемую стихию. Огромную прозрачную волну, нежно и напористо накрывающую проницательного зрителя. И не очень проницательного тоже.Обитатели Дома - серые, бежевые, темные неуютные тени. Они почти что без лиц, а сам Дом - мрачный четырехугольный каземат, который скудно освещает пронзительный солнечный свет. Но его яркость не дотягивается до требухи мрачного каземата, жизнь которого похоронена в далеком прошлом. Этот свет - далеко. Никогда ему больше не ворваться сюда.Фирс давно уже умер, хоть и произносит скудные реплики.Раневская, Варя, Аня, Шарлотта, Гаев - их тоже уже нет. Нет в них любви и надежды, а повадки томных рабовладельцев прошлого выглядят совсем неубедительно. Когда-то, десятилетия назад, они владели миром и людьми. Сегодня у них нет ничего - по заслугам.Я увидела глазами ли Женовача или великого молодого Ивана Янковского эту навязшую в зубах историю совсем по-новому. Не о старом и новом мире она, нет. Не о смерти одной эпохи и торжестве новой - необузданной, жадной.Возможно, только своими глазами. Но это неважно.Это история одной мести. В финальном монологе Лопахина почти не оставили слов. Лишь одна фраза:- Я купил имение, где дед и отец были рабами, где их не пускали даже в кухню.И нет политики. Есть яростная скорбь и торжество красивого молодого человека. Своеобразного Монте-Кристо в декорациях вымирающего русского дворянства и двора.И есть Иван Янковский, нет, Еромалай Лопахин, которому больно за себя, за семью, за годы унижений. И его деликатное торжество - тоже есть.Никогда не думала, что тишина может оглушить, заставить цепенеть и молиться. Плакать - текущей по лицу соленой водой без сочувствия или гнева. Это не слезы - это разбавленный влагой концентрат темных и светлых сил.Сергей Васиread more
Странности деньрожденного дня (и даже ночи) компенсировало чудо. Вишневый сад зимой.«Чеховъ. Вишневый садъ. Нет слов!» - это тишина, превращенная Сергеем Женовачом в управляемую стихию. Огромную прозрачную волну, нежно и напористо накрывающую проницательного зрителя. И не очень проницательного тоже.Обитатели Дома - серые, бежевые, темные неуютные тени. Они почти что без лиц, а сам Дом - мрачный четырехугольный каземат, который скудно освещает пронзительный солнечный свет. Но его яркость не дотягивается до требухи мрачного каземата, жизнь которого похоронена в далеком прошлом. Этот свет - далеко. Никогда ему больше не ворваться сюда.Фирс давно уже умер, хоть и произносит скудные реплики.Раневская, Варя, Аня, Шарлотта, Гаев - их тоже уже нет. Нет в них любви и надежды, а повадки томных рабовладельцев прошлого выглядят совсем неубедительно. Когда-то, десятилетия назад, они владели миром и людьми. Сегодня у них нет ничего - по заслугам.Я увидела глазами ли Женовача или великого молодого Ивана Янковского эту навязшую в зубах историю совсем по-новому. Не о старом и новом мире она, нет. Не о смерти одной эпохи и торжестве новой - необузданной, жадной.Возможно, только своими глазами. Но это неважно.Это история одной мести. В финальном монологе Лопахина почти не оставили слов. Лишь одна фраза:- Я купил имение, где дед и отец были рабами, где их не пускали даже в кухню.И нет политики. Есть яростная скорбь и торжество красивого молодого человека. Своеобразного Монте-Кристо в декорациях вымирающего русского дворянства и двора.И есть Иван Янковский, нет, Еромалай Лопахин, которому больно за себя, за семью, за годы унижений. И его деликатное торжество - тоже есть.Никогда не думала, что тишина может оглушить, заставить цепенеть и молиться. Плакать - текущей по лицу соленой водой без сочувствия или гнева. Это не слезы - это разбавленный влагой концентрат темных и светлых сил.Сергей Васиread more